Посвящается Степану Щипачёву

Из книги Веры Инбер
«Страницы дней перебирая…»

Из дневников и записных книжек.
Издание второе, дополненное.
Москва, издательство «Советский писатель», 1977г.

СТЕПАНУ ПЕТРОВИЧУ ЩИПАЧЁВУ
(Посвящается пятидесятилетним и тем, кто старше)

Мы вступили в пору юбилеев,
Стали строже линии лица.
Стали наши волосы белее,
Но, как прежде, молоды сердца.

Наши книги не стоят на полке,
Их читают даже и в метро.
Если не на вечность, то надолго 
Пишет наше вечное перо.

В этом, дорогой Степан Петрович,
Вы один из первых среди нас.
Ваши чуть нахмуренные брови
Не скрывают молодости глаз.

Сколько строк любви и уваженья
Чествуют ваш юбилейный год!
Пусть же и мое преподношенье
Место среди них себе найдёт.  

11 января 1949 года 

 


 

Посвящается С. Щипачёву

Смотрели в окна мы, где липы

чернели в глубине двора.

Вздыхали: снова снег не выпал,

а ведь пора ему, пора.

 

И снег пошёл, пошёл под вечер.

Он, покидая высоту,

летел, куда подует ветер,

и колебался на лету.

 

Он был пластинчатый и

хрупкий и сам собою был смущён.

Его мы нежно брали в руки

и удивлялись: "Где же он?"

 

Он уверял нас: "Будет, знаю,

и настоящий снег у вас.

Вы не волнуйтесь - я растаю,

не беспокойтесь - я сейчас..."

 

Был новый снег через неделю.

Он не пошёл - он повалил.

Он забивал глаза метелью,

шумел, кружил что было сил.

 

В своей решимости упрямой

хотел добиться торжества,

чтоб все решили: он тот самый,

что не на день и не на два.

 

Но, сам себя таким считая,

не удержался он и сдал.

и если он в руках не таял,

то под ногами таять стал.

 

А мы с тревогою всё чаще

опять глядели в небосклон:

"Когда же будет настоящий?

Ведь всё же должен быть и он".

 

И как-то утром, вставши сонно,

ещё не зная ничего,

мы вдруг ступили удивлённо,

дверь отворивши, на него.

 

Лежал глубокий он и чистый

со всею мягкой простотой.

Он был застенчиво-пушистый

и был уверенно-густой.

 

Он лёг на землю и на крыши,

всех белизною поразив,

и был действительно он пышен,

и был действительно красив.

 

Он шёл и шёл в рассветной

гамме под гуд машин и храп

коней, и он не таял под ногами,

а становился лишь плотней.

 

Лежал он, свежий и блестящий,

и город был им ослеплён.

Он был тот самый. Настоящий.

Его мы ждали. Выпал он.

1953